История 08.06.18 10:00

Сталин против Сталина

FLB: «Они должны видеть, что во время празднования 30-летия Победы он ни разу нигде не был упомянут»... и провёл по усам. Вот это важно», - сказал секретарь ЦК КПСС Борис Пономарёв. Что было в Кремле 8 июня 1975 года

Сталин против Сталина

Из дневников Анатолия Черняева - заместителя заведующего Международного отдела ЦК КПСС (1970-1986 гг.), помощника Генерального секретаря ЦК КПСС и помощника президента СССР Михаила Горбачёва (1986-1991 гг.). См. предисловие здесь.

НА ТРЕБОВАНИЕ ОБЪЯСНИТЬ, ДЛЯ ЧЕГО РУМЫНИЯ СОХРАНЯЕТ ДИПОТНОШЕНИЯ С ЧИЛИ, ЧАУШЕСКУ ОТВЕТИЛ: ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ

8 июня 1975 г. Был у меня разговор с Пономарёвым. Он сам заболел.
- Слыхали? Про Карпинского и других. И Лацис затесался. Из журнала («Проблемы мира и социализма» в Праге). А это ведь мы его туда посылали. Какой это Лацис?

- Не знаю. Впервые о нём услыхал.

- Это не муж поэтессы, которая ходит часто к нам. Все говорит: «У меня муж, Лацис, такой талантливый, такой талантливый» Вот тебе и талантливый... И Красина надо поскорей убирать. Как бы он не оказался здесь замешанным. Ведь Рой Медведев тут как тут! (Красин – консультант Международного отдела. Пономарев сам, по чьей-то рекомендации, «выписал» его лет 10 назад из Ленинграда. Общался с Роем Медведевым и был «засвечен» - прим .авт.)

Я попытался втянуть его в серьёзный разговор. Наивность Карпинского никого не убеждает. Но за этим и проблема, и трагедия. И я начал было излагать то, что успел прочесть из папки Лациса (там три главы: «Сталин против Сталина», «Бухарин против Бухарина» и, кажется, «Ленин против Ленина»). Успел я прочесть только первую, блестяще написанную повесть о том, как Сталин вместе с Бухариным стойко обороняли и проводили ленинскую генеральную линию (после смерти Ленина) и как Троцкий, Зиновьев и Ко и проч. потерпели поражение (и потому, что у Сталина в руках был аппарат), и потому что они выступили против утверждённой съездом генеральной линии партии – и оттого с самого начала были обречены. Он приводит уйму цитат из Сталина, которые (я поразился себе) мы все в своё время знали наизусть, в особенности из 1927 года, XV съезда..., из которых Сталин, действительно, выглядит последовательным и умелым проводником ленинского (НЭП) подхода к строительству социализма.

Но вот январь 1928 года. Сталин едет в Сибирь и в его речах, опубликованных, оказывается, только в 1949 году, «когда Сталину некого было бояться и не перед чем стесняться», Сталина будто подменили. Он целиком перешёл на позиции Троцкого, в чём его эзоповски через полгода уличил Бухарин в своих «заметках экономиста».

И т.д. Сумбурно, торопясь я изложил это Б.Н.’у. Он отреагировал – «Это сейчас не актуально». Я ответил: «Что же тогда актуально в нашей истории, если не это?» Ведь туда уходят корни и современной идеологической борьбы. Я, говорю, прочтя Лациса впервые понял, что Трапезников, удерживая монополию на этот период нашей истории, определяет исподволь, кто ревизионист, а кто ортодокс. Я понял, почему он так яростно, когтями держится за эту монополию. Ведь в нашей идеологической суматохе сейчас водораздел в конечном счёте всё-таки по линии: сталинист-антисталинист (или, хотя бы что тоже «подозрительно» несталинист). И именно Трапезников, занимал такую позицию в «Истории КПСС» у пульта в решении этого вопроса. Пока так будет, он будет определять идеологическую атмосферу, и будут вновь и вновь появляться «Карпинские» и проч.

Всю эту тираду Б.Н. выслушал с досадой. Повторил, что «это не актуально». И ещё «Они (?) должны видеть, что во время празднования 30-летия Победы ни разу нигде не был упомянут»... и он провёл по усам. Вот это важно. Разговор на этом кончился: к Б.Н.’у кто-то рвался.

Конечно, «важно!». Но на это тот же Трапезников и другие привыкли не обращать внимания. И это им вполне сходит. А главное. Тот самый итог, которым я хотел сегодня ограничиться: никто не составил себе труда вникнуть в суть дела (кроме кгэбиста Бобкова, но его функции ограничены и не он обязан делать идеологические выводы). Даже Б.Н. не захотел даже прочитать ни беседы Карпинского с Бобковым, ни брошюры Лациса. Но все секретари ЦК расписались, поддержав записку двух отделов, где тоже, видно, полностью материал прочитал какой-нибудь инструктор. Всё это было передано в КПК для определения партийной ответственности Карпинского, Глотова, Клямкина.

(См. ещё на эту тему запись Анатолия Черняева от 24 мая 1975 года «Особая папка». «Об антипартийной деятельности Л. Карпинского, Глотова и Клямкина»).

За прошедшие две недели были всякие текущие события. 25-го приехал Уоддис. Я его встречал и ужинал с ним.

26-го Пономарёв его принимал. Довольно все банально, хотя и значительно доброжелательнее, чем в прежние времена. Потом мы с ним отдельно имели две большие «дискуссии» по разным вопросам: «зачем вы так хотите встречи на высшем уровне между КПСС и КПВ?», «будет ли не формальный разговор?» - не понравилось ему, что Б.Н. назвал таиландских, малайских и т.п. коммунистических повстанцев «прокитайцами, сидящими на деревьях и стреляющими оттуда». Уоддис прочёл мне целую лекцию о законности их вооружённой борьбы и закономерности влияния китайцев в их среде, как и в Африке.

В ответ я ему: если мы с вами будем так готовить встречу Брежнев-Макленнан, мы только поссорим наши партии. Это же ведь не теоретический симпозиум. Вы имеете что-нибудь предложить политическое по результатам обсуждения подобных вопросов? Нет! Тогда не надо их и поднимать на такой уровень. Мы, например, не имеем ничего для решения вопросов комдвижения в упомянутых странах и, следовательно, пусть поработает время, а не Брежнев с Макленнаном.

Ещё говорили с Уоддисом о наших и китайских специалистах в Африке о том, «голодает ли английский рабочиq класс» (этот вопрос задал Уоддису Пономарёв), а также - «кому нужна европейская конференция компартий, - кому больше – нам или им?» 

Луньков (посол в Лондоне) на аэродроме в Шереметьево. Предсказал 60:40 по референдуму об «Общем рынке». Теперь известно – 67:32. Причём 20 млн. англичан вообще не пошли к урнам - так он их заботит, этот «Общий рынок»!

Напряжение с Пономарёвым перед отъездом его к избирателям: речь и доклад (для актива). Я в сердцах ему сказал: «Зачем столько хлопот? Всё равно никто этих речей не читает!» Обиделся и больше меня «не тревожил», доматывал Вершинина, доказывая ему, что на Западе рабочий класс таки голодает, а наши учёные и статистики все врут.

В пятницу 30-го мая Б.Н. встречался с Арисменди перед его отъездом на Гаванскую конференцию компартий. Заготовил ему основу для разговора. Но без меня. А мне пришлось провожать туда чилийцев. Для Пономарёва они теперь потерпевшие поражение, и он не очень-то ими интересуется. Большой разговор – о смысле конференции, о том, что мы хотели бы упоминания о международном Совещании, упоминания маоистов и проч. Они мне в свою очередь рассказали о поездке Альтамерано в Румынию. Тот вернулся в бешенстве. Между прочим, на требование объяснить, для чего Румыния сохраняет дипотношения с Чили, Чаушеску ответил: почему бы и нет, Советский Союз в 1939 году даже договор о дружбе заключил с Гитлером!» Подонок! Но что делать?! 

Пономарева сейчас очень заботит солидарность Брандта, Пальме, Крайского с португальским Соарешом (и деньги дают), их стремление развернуть антикоммунистическое наступление (после Вьетнама). На каждой шифровке он пишет мне всякие резолюции: мол, надо что-то делать. Я ему однажды предложил план конкретных действий (перед визитом сюда Миттерана). Был уверен, что никуда он этот план не употребит. Так и получилось. На этот раз я сочинил красивую реплику «Мера ответственности» (на 7-ми страницах). Вроде как бы для «Правды». Но такое надо пускать по Секретариату, и опять Б.Н. не пойдёт, отговорившись, что, мол, «не то» и «не так». А на самом деле, просто 20 июня к Брежневу приезжает Брандт, и Б.Н., конечно, ничего не знает, как там будет, и тем более повлиять ни на что там не сможет. И уж, конечно, вылезать с критической, увещевательной статьёй в адрес социал-демократии не согласится. К тому же, избирательная речь Генерального вот-вот!

В понедельник 2 июня были здесь Аксен и Марковский (СЕПГ). Обсуждали с Б.Н., что делать с европейской конференцией компартий. Обсуждали и французский казус. Между тем, французы заводятся всё больше. Панков пишет из Парижа: встречался с Плиссонье. Тот был необычно жесток: мол, мы в корне расходимся с КПСС по анализу и оценке сути мирного сосуществования. КПСС отошла от принципов и от договорённости. Она пошла за итальянцами, югославами и румынами. Ради их присутствия и участия в конференции КПСС готова уступить в принципах. Документ, который представлен на подгруппу в Берлине в середине мая, для нас неприемлем. Он не может служить никакой основой. И если не будет возврата к апрельскому avant-project’у, мы документа не подпишем.

Марше публично тоже грозился документ не подписать. А «Юманите» опубликовала статью, в которой узнается всё то, что говорил мне Канапа на Плотниковом (переулке), возвращаясь из Кореи. Канапа на последнем Пленуме стал членом Политбюро! (Вовремя развёлся с советской Вальей!).

3 июня состоялось первое заседание редколлегии «Вопросов истории» в новом составе. Появился там Хромов (от Трапезникова, из отдела науки) и ещё человек пять в этом духе из ИМЭЛ’а, Института всеобщей истории и т.д. Домашняя атмосфера товарищества, иронии, доверительности и откровенности (с принципом – не обижаться), сложившаяся за 10 лет, исчезла начисто. Хромов трижды возражал мне (косвенно), «решительно» поддержав тех, кто не соглашался с моими оценками (по трём материалам). Трухановский ловко лавировал. Гапоненко наклонился ко мне: «Трудно теперь ему будет!» Но интервенции Хромова имели вполне чёткую цель: показать, кто теперь здесь хозяин. Сел он рядом с главным редактором и все время чего-то ему бурчал – по каждой статье.

До первой большой стычки... Обидно. Всё-таки журнал был для меня какой-то отдушиной в другую сферу. А теперь? Принципиальность свою демонстрировать? Зачем? При той-то ситуации, когда никто ничем по существу не интересуется. Новенькие старались себя показать. И всё – чтоб услышал Хромов. Громко, настырно, всюду требуя идеологического подхода и т.д. Я смотрел на них и думал: что движет этими 50-60-летними людьми? Зачем им это? Движет идея, какой-то свой принцип? Или они верят, что если в статье будет по ихнему сделанный абзац, что-то изменится? Или просто инерция держаться кресла? Не только инерция, а целая философия.

5 июня был у Дезьки (Давид Самойлов), 1-го у него день рожденья. Дезька читал свою прозу. Две больших главы (часа на полтора). Проза мемуарная, но глубоко объективизированная. Временами было ощущение, что присутствуешь при чтении чего-то подобного «Войне и миру» по густоте и структуре мыслей и чувств. Одна глава – об Эренбурге как явлении советской истории и советского образа жизни. Другая – «Горянка» о горно-стрелковой дивизии, в которой он служил в конце 1942 - начале 1943 года на Волховском фронте.

Бессмысленно пересказывать. Отрывки очень разные и по теме, и по манере. Но объединяет их одно – Дезькино мировоззрение. Оно далеко от Солженицына. Он бесконечно далёк от дешёвой антисоветчины, от мелкотравчатого смакования наших провалов, несообразностей и недостатков. Но он позитивно не приемлет официальные и официозные, полузакрытые и закрытые (хотя и допустимые в узком кругу) объяснения нашей истории. Он не декларирует своего объяснения и даже в этих, по крайней мере, главах не формулирует его прямо. Но оно проступает из самой этой настоящей прозы: есть народ, он живёт по своим законам, он меняется под влиянием неумолимых обстоятельств, но совсем не так, как это представляют записные политики, философы и литераторы. Он меняется по своему и он, в конце концов, определяет движение страны. Так было до войны (в меньшей степени, чем во время войны), так есть и так будет. Из ярких образов солдат, с которыми он вместе воевал (отнюдь не обязательно «хороших»), и, с другой стороны, из спокойного, бесстрастного и неодолимого разоблачения Эренбурга, как носителя лжи и полуправды, как спекулянта на народных понятиях и чувствах, складывается стихия движения народа. И несколько даже жутковато – от ощущения невозможности уйти от судьбы, которая заложена в этой саму себя не сознающей силе. Это проступает и из языка, который он впервые услышал на войне и понял, что для народа язык нечто совсем другое, чем для интеллигента и политика.

Внешне он страшен. Стар и облезлый. Хотя видит лучше. Читает. И бодр – не наигранной бодростью отчаянья, а от полноты и уверенности своего интеллекта. И от того, что у него столько друзей. Сама бытовая атмосфера, где пренебрегают «мелочами жизни», тоже, видно, жизненный фактор не последней важности.

См. предыдущую публикацию: «Что спасало страну при Брежневе? Спросил Горбачёв и ответил - «нефть + водка + терпение народа». Бюрократизация аппарата, партийного, особенно с 1975 года. Все захламлено, загнило, завал полный». Что было в Кремле 7 июня 1986 года.

Комментарии

Только авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизоваться через:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Ещё на эту тему

Побывали в усадьбе Примакова в Барвихе

FLB: «12 комнат, всё под дуб, заграничная бытовая техника, «пежо» в гараже, «жигули» для детей... Никакой зарплаты академика не хватило бы на всё это неслыханное богатство». Что было в Кремле 19 августа в 1980 и 1985 годах

Ро Дэ У просил, чтобы М.С. не принимал лидера оппозиции

FLB: «Всё московское корейское лобби давят на меня который день, настаивая на том, чтобы принял. Но я даже не докладывал Горбачёву об этом». Что было в Кремле 20 сентября: в 1983, 1984, 1988, 1990 и 1991 годах

Горбачёв явно прочёл моё предложение встретиться с Рустом

FLB: «Чтоб сказать ему: «Что ж ты, сопляк, наделал?»... Ибо переслал письмо его родителей по ПБ. Но мне не позвонил – ни об этом, ни о чём другом». Что было в Кремле 14 июня в 1975, 1984 и 1987 годах

Сафронов получил за первый том своего собрания сочинений 75 000 рублей

FLB: «Вновь был на Политбюро, вопрос о вступлении СССР в международную конвенцию по авторским правам». Что было в Кремле 8 февраля: в 1973, 1974 и 1981 годах

Мы в соцсетях

facebook

Новости партнеров